я с отвращением листаю жизнь свою но строк позорных не смываю откуда

Музыкант Петр Мамонов

– Петр Николаевич, между вами старым и вами новым – пропасть. Вы пришли к вере, но на концертах поете старые песни…

– Люди хотят слышать старые песни. Ну что делать – пою. Но я им объясняю, что это было ужасно…

– Раньше вашей компанией был лидер группы «Зоопарк» Майк Науменко, сейчас – протоиерей Димитрий Смирнов. Как он, кстати, относится к вашим выступлениям в клубах?

– Отец Дмитрий? Я его встречаю, говорю: «Вот вам диск. Ненавистный рок-н-ролл». Он прячет диск в карман и поет (Петр вскакивает, принимает характерную позу рокера и делает «козу» из двух пальцев): «О, беби-беби, бала-бала, меня встречают три амбала»!

– Москва, центр! Мы с ним одного года, в одном месте выросли, даже родились рядом! Он нормальный, веселый мужчина. Умница, труженик. Мы с ним шутим. Все, что весело, – все неплохо. Плохо ерш пить по подъездам и перила в узел завязывать. Нет чтобы сказать: «Ребята, давайте скинемся на краску и подъезд покрасим». Отец Дмитрий – человек прекрасный. Он серьезный, но мы с ним и шутим. Я каждый день слушаю его проповеди. Он прекрасный оратор. Я его как-то спрашиваю: «Что вы читаете, отец Дмитрий?» «Мамонова», – говорит. Шутит, конечно. У него большой дар проповедника.

– А духовник ваш как относится к вашим выступлениям?

– Отец Владимир? Нормально. Это работа. Главный вопрос: «Для чего?» Не «что ты делаешь», а «для чего»? Ножом можно резать хлеб, а можно – человека. Рок-музыкой можно воздвигнуть человека к любви и к радости, а псевдоправославием – утопить в мракобесии.

– Такие православные ведьмы есть, что не дай Бог! Придет человек первый раз в церковь, не знает, что когда кадят, нужно лицом поворачиваться, так она его так бортанет, что он больше и не придет. Все эти бабки – ужасные, преисполненные злобы. Но истина находится как раз там, где обитают эти бабки. И Господь своим пречистым телом находится там, где этот ужас. Весь этот сброд, которому некуда идти, – все эти наркоманы, алкоголики, бомжи, вздорные, одинокие, всеми брошенные бабки. И с ними – Бог. Вот что такое сегодня церковь Христова. Но мы увидели свет, и все к нему приползли на своих костылях. И Бог нас таких любит, а не успешных и благополучных.

– А богатых и успешных он не любит?

– Любит всех. Я вот сегодня в календарике вычитал: богатство, как гостя, надо с почтением принять и с почтением проводить.

– Я читала у оптинских монахов, что когда человек общается с образом, то он общается и с прообразом. А значит, играя наделенного властью убийцу, он может соприкоснуться с такой силой, о которой лучше и не говорить вслух… Вам было не страшно играть Иоанна Грозного?

– Ерунда все это. Мало ли кто живет в Оптине. Богу важен мотив, зачем я это делаю. А не что я делаю. Если я играю Ивана Грозного и стараюсь показать, как человека метёт от плюса к минусу, с колен на убийство, чтобы показать, какие мы все. То бегаем по церквам, то пьяные лежим. Дело в мотиве – зачем мы это делаем. Если «чувства добрые я лирой пробуждал», то я туда стучался.

– Вы дома такой же, как и на сцене?

– Милая моя, дух творит себе форму. Какой ты на сцене прыгаешь, такой ты и дома с женой сидишь. Никуда ты от самого себя не денешься. Блок сказал: «Литература – это образ жизни». Не может быть хороший писатель и паршивый человек. Надо делать себя. Путь один. На это уходит вся жизнь. И все к этому прилагается. Все время говори себе: «Зачем?» Вот зачем я даю вам интервью? Чтобы о себе поговорить? Нет. Может быть, кто-то что-то услышит. Может, кто-нибудь задумается: «Вот я сегодня день прожил, кому-нибудь было хорошо? Не мне, любимому, а кому-то?» Если не было, то день прошел мимо. Потому что вечная жизнь есть. Это факт научный. И никуда ты от этого не денешься. Не думай, что 25 лет ты будешь торчать на героине, а потом уйдешь в прах. Нет, браток, не выйдет. В вечности замерзнешь с этой страстью. Эта жизнь нам дана на подготовку к экзамену, который придется сдавать. Жизнь очень быстро проходит. Если мы не готовы, если мы не умеем ни прощать, ни любить, ни слушать, то мы – мимо.

Источник

Петр Мамонов: я спрашивал: «Отец Владимир, ну как она могла?!» Он отвечал: «Петя, она же женщина…»

petr mamonov 22

Петр Мамонов: я спрашивал: «Отец Владимир, ну как она могла?!» Он отвечал: «Петя, она же женщина…»

Петр Мамонов теперь все больше походит на отца Анатолия, которого сыграл в фильме «Остров».

Живет вдали от суеты в глухой деревне Ефаново, молится, общается с Богом больше, чем с остальным миром.
И лишь изредка дает концерты, на которых играет любимый рок-н-ролл. Скандалист и провокатор в прошлом, основатель одной из лучших в СССР рок-групп «Звуки Му» очень изменился. О том, почему это произошло, Петр Николаевич рассказал Наталье НИКОЛАЙЧИК накануне своего 60-летия.

Как случилось, что я к вере пришел? Да откуда я знаю? Погибал, умирал, был на краю, жить хотелось. Взялся за ум. Стал спасать себя. Сначала тело. Потом о душе задумался. Порой сложно приходится, потому что надо преодолевать себя: страсти бурлят, кипят — ужас, караул! Тогда молюсь: «Господи, помилуй!» Помогает. Не помню о своем прошлом ничего, кроме того, что это был полный бред. Не помню вчерашний день и помнить не хочу. Я устремлен вперед. У меня вечность впереди. День прошел — и я стал ближе к Господу Богу. С Ним и общаюсь — больше, чем с сыновьями. Каждый человек — это образ Божий, каждый — икона. В течение жизни мы наживаем хорошее и плохое. Но все мы — божьи создания и самой жизнью влияем на свой образ. У меня на лице все мои пороки, горести, радости написаны. И лица наши, и тела — все по нашей жизни. Дух творит себе формы. И нет понятия «если бы». Потому что все волосы у человека посчитаны. Но выбор у него есть. И делать его нужно каждый день — сначала умом, потом сердцем. Выбрать эту жизнь и пройти по ней до конца. Вот какая схема! У пьяницы цирроз печени — это что, Бог его наказал? Это он сам выбрал! Если бы я пил до упора — уже бы сдох. Слава Богу, понял, что надо завязывать. Из-за пьянки потерял лет десять-двадцать жизни. Но главное — что понял!

— В моей памяти остаются не события внешней жизни, а лица. Я помню, например, лицо молодой мамы, которая была очень веселым человеком. Она и сейчас такая. Мама дружила со мной и воспитывала, что сейчас большая редкость. Если я ее обидел, сказал или сделал что-то не так, со мной по дню не разговаривали, потом мирились. Теперь я понимаю, каким тяжелым был ее педагогический труд. Она десять тысяч раз сказала мне: «Петя, чисти зубы», пока я однажды вдруг не взял щеточку и не почистил их по первой ее просьбе. А потом уже сам, без напоминаний. Эту картинку — одну из немногих — о том, как я впервые послушался и как это было благодатно, я храню в памяти.

Моя веселая и умная мама организовывала мне разные воспитательные случаи. Когда мне было 16 лет, она закрыла холодильничек «ЗиЛ» на ключ. Кушать было нечего, и через два дня я пошел работать: жрать хотелось.

Ребенок сопротивляется родителям: не буду это, не буду то. Что делает разумный родитель? Или накажет, или в угол поставит, или выпорет, или скандал устроит — но заставит сделать так, как надо… Так же поступает и Господь, наш Отец: пьяницу, наркомана, проститутку, жмота, вора поставит в такие условия, чтобы они исправлялись. Он им хочет спасения. На всех одинаково солнышко светит — и на вора, и на гада ужасного.

К внукам любовь особая

— Олег Иванович Янковский другом моим был. Павел Семенович Лунгин — мой друг. Он мне пишет эсэмэсочку недавно: «Петечка, я во Франции». Приятно такую эсэмэсочку получить. А я его Пашечкой называю. Пускай это тю-тю-сю, суффиксы, но это наше доброе друг к другу отношение. Вот какой Павел Семенович нежный, неумелый, робкий. Православной веры не знает, а «Остров» снял! Посторониться нужно было, Богу дать место действовать — и Господь все упра вил.

Практически все мои друзья сейчас — попы. Веселые, хорошие ребята. С Богом все просто происходит!

У меня два внука — трехлетний Миша и Тихон, которому чуть больше года. Маленькие — еще никто. Кем вырастут — неясно. Многое зависит от того, как родители воспитают. Не бабушка с дедушкой, а мама с папой. Потому я и сдерживаюсь, не лезу со своей неистраченной любовью в чужую семью, хотя внуков своих сильно люблю. К ним совсем другая любовь, нежели к детям, другое отношение. Говорят, что дедушки с внуками так нежно друг к другу относятся, потому что их важное объединяет: и те и другие близки к вечности. Дети только пришли в этот мир, а деды — на краю, на выходе.

Я мало с внуками общаюсь, они здесь не живут. Иногда в хорошую погоду приезжают, и я им очень рад. И другим детям рад. Ко мне приезжал девятилетний сын знакомых. По крови чужой мне ребенок. Но я был счастлив с ним общаться. Рассказал ему и про смородинку, и про то, как яблочко растет, — он слушал внимательно. По имениотчеству все меня называл.

Об ангелах и человеке без ног

— Каждый встречающийся на пути человек — ангел. Он тебе помощник и встретился недаром. Он тебя или испытывает, или любит. Другого не дано. У меня был случай в молодости. Выпивали мы с приятелем, расстались поздно. Утром звоню узнать, как добрался, а мне говорят: он под электричку упал, обе ноги отрезало. Беда невыносимая, правда? Я к нему в больницу пришел, он говорит: «Тебе хорошо, а я вот…» — и одеяло открыл, а там… ужас! Был он человеком гордым. А стал скромнейшим, веселым.

Поставил протезы, жена, четверо детей, детский писатель, счастьем залит по уши. Вот как Господь исцеляет души болезнями физическими! Возможно, не случись с человеком горя, гордился бы дальше — и засох, как корка черствая. Таков труднопереносимый, но самый близкий путь к очищению духовному. Нужно каждую минуту поучаться, каждую минуту думать, что сказать. И созидать, созидать, созидать.

Жизнь порой бьет, но эти удары — лекарство. «Наказание» — от слова «наказ». А наказ — это урок, учение. Господь нас учит, как отец заботливый. Ставит маленького сына в угол, чтобы он в следующий раз не делал плохого. Дитя рвется, а отец держит его за руку, чтобы под трамвай не попал. Так и Бог. Искушения — это экзамен. А экзамен зачем? Чтобы его сдать. В этих испытаниях мы становимся все чище и чище. Золото в огне жгут, чтобы оно стало чистым. Так и души наши. Мы должны переносить скорби безропотно, без вопроса «за что?». Это наш путь.

Страшно ли мне? Страшно, но интересно

— Тропа у людей одна: мы все уйдем из жизни. Вчера я, двадцатилетний, бегал по улице Горького — и вот уже завтра умирать. Без аллегорий. Страшно ли мне? Страшно. Дело ведь небывалое. Но интересно очень! Там же Господь, Вечность. Не готов. Очень много всякой гадости. Но за что себя ругаю и какого цвета у меня трусы, вам знать необязательно. Это дело мое. Извините… Пушкин нам ответил: «Я с отвращением листаю жизнь свою, но строк позорных не смываю». Мой ответ такой же, как у него.
Сидим мы как-то с Ванечкой Охлобыстиным на съемках фильма «Царь», гримируемся и разговариваем о том, кто что читал и слышал о вечной жизни. Гример говорит: «Ой, какие вы смешные!» Я ему: «А когда предстанем перед Творцом, вообще обхохочешься». Ведь с нашими совестями такими-сякими, с нашей жизнью такой-сякой надо будет глядеть в глаза Богу, который за нас отдал жизнь свою на кресте…

Не надо обольщаться, что после смерти от нас один прах останется. Все крупные ученые — верующие. Все мои знакомые врачи, которые имеют дело с жизнью и смертью, — веруют.

О клинической смерти оставлены тысячи свидетельств, доказывающих, что конца нет. Эйнштейн в существовании Бога не сомневался, и Пушкин, и Ломоносов, и Менделеев. А какая-нибудь Леночка семнадцати лет заявляет: «Что-то я сомневаюсь, что ваш Бог есть…» А ты почитай сначала, изучи вопрос, тогда и скажешь. Но она же этого не делает, просто языком болтает. Это как в метро вошел, увидел схему — кольцо какое- то, разноцветные точки. Махнул рукой: «А, фигня, поеду сам». Так и будешь по Кольцевой всю жизнь ездить.

На съемках «Острова» я должен был ложиться в гроб. Три раза из него выскакивал — не выдерживал. Строгая вещь — гроб: лежишь, стеночки узенькие — и ничего больше нет. Даже Евангелия, чтобы почитать. Что собрал в душе, с тем и лежишь. Блатные правильно говорят: в гробу карманов нет. В вечность мы возьмем то, что потрогать нельзя, — то, что уступили, простили, отдали. Блаженнее же отдавать, чем брать. Прикиньте на себя: отдали — и как хорошо на душе! А получили подарочек, ну, пять минут на кухне порадовались, поставили его на табуретку, и… прошла вся радость.

Я прожил очень всякую жизнь

— Зачем мы живем? Долгие годы я никак не отвечал на этот вопрос — бегал мимо. Был под кайфом, пил, дрался, твердил: «Я главный». А подлинный смысл жизни — любить. Это значит жертвовать, а жертвовать — это отдавать. Схема простейшая. Это не означает — ходить в церковь, ставить свечки и молиться. Смотрите: Чечня, 2002 год, восемь солдатиков стоят, один у гранаты случайно выдернул чеку, и вот она крутится. Подполковник, 55 лет, в церковь ни разу не ходил, ни одной свечки не поставил, неверующий, коммунист, четверо детей… брюхом бросился на гранату, его в куски, солдатики все живы, а командир — пулей в рай. Это жертва. Выше, чем отдать свою жизнь за другого, нет ничего на свете.

В войну все проявляется. Там все спрессовано. А в обыденной жизни размыто. Мы думаем: для хороших дел есть еще завтра, послезавтра… А если умрешь уже сегодня ночью? Что ты будешь делать в четверг, если умрешь в среду? Кажется, только вчера сидел рядом Олег Иванович Янковский, вот его курточка лежит, вот трубочка. А где сейчас Олег Иванович? Мы с ним на съемках фильма «Царь» сдружились. Много о жизни беседовали. Я и после его смерти с ним беседую. Молюсь: «Господи, помилуй и спаси его душу!» Вот что проходит туда — молитва. Поэтому, когда буду умирать, мне не надо роскошных дубовых гробов и цветов. Молитесь, ребята, за меня, потому что я прожил очень всякую жизнь.

Любовь — это вымыть посуду вне очереди

— Я стоял на сцене в клетчатом пиджаке, пел. С гитарой я — король. Она смотрела, потом крикнула: «Ты самый главный, ты мой на всю жизнь!» С тех пор мы вместе… А может, было и не так. Может быть, я ее мороженым угостил… Но и это неважно. Важно, что мы стараемся друг другу уступать, стараемся друг друга понять. И в меру нашего старания Господь дает нам мирную, согласную жизнь. Мы вместе 33 года. Если ссоримся — дьявол торжествует.

Брак — сложнейшая вещь, это подвиг, равный монашескому житию. Кто-то один — моно, монк, монах, от слова «один», а в браке две равные дороги. Я раздражаюсь: она что-то делает не так. Но она женщина. Я говорю батюшке: «Отец Владимир, ну как она могла?!» Он отвечает: «Петя, она женщина…» Я запомнил это на всю жизнь.

Видеть хорошее, цепляться за него — единственный продуктивный путь. Другой человек может многое делать не так, но в чем-то он обязательно хорош. Вот за эту ниточку и надо тянуть, а на дрянь не обращать внимания. Любовь — это не чувство, а действие. Не надо пылать африканскими чувствами к старухе, уступая ей место в метро. Твой поступок — тоже любовь. Любовь — это вымыть посуду вне очереди.

Вера — прагматичная вещь

Кричать на родных и близких не считаю нужным. Гневаться и раздражаться — не что иное, как наказывать себя за чужие глупости. Я хочу, чтобы мне было хорошо, зачем же кричать?

А я уже давно ничего не считаю, ничего не помню. Мне бы только посторониться и увидеть этот прекрасный полыхающий закат…

Мы интересуемся, как дела в Бангладеш, как в Японии после землетрясения. Какое землетрясение?! У каждого из нас землетрясение внутри. Человек тонет в реке. Кричит: «Help!» А ему говорят: «Знаешь, в Японии…»

Каждый христианин — каждый! — должен помочь тому, кто рядом. Особенно ценны наши поступки по отношению к ближним. И не к сыну или внуку, которых мы любим естественным образом, — а к тому, кто нуждается. Лучше к какому-то гаду. Вот где Сбербанк! Вот что нам зачтется в Вечности. Мы набираем баллы каждый день. Это то, что потрогать нельзя. Вера — колоссально прагматичная вещь.

Спаси себя — и хватит с тебя

— Нельзя рассказать про вкус ананаса, если его не попробовать. Нельзя рассказать про то, что такое христианство, не пробуя. Попробуйте уступить, позвонить Людке, с которой не разговаривали пять лет, и сказать: «Люд, давай закончим всю эту историю: я что-то сказала не так, ты сказала… Давай в кино сходим». Вы увидите, как ночью будет хорошо! Все возвращается во сто крат тебе, любимому, но только не тряпками, а состоянием души. Вот подлинное счастье! Но чтобы его достичь, каждую минуту надо думать, что сказать, что сделать. Это все есть созидание.

Посмотрите, что делается вокруг: сколько хороших людей, чистых, удивительных, веселых лиц. Если мы видим гадость — значит, она в нас. Подобное соединяется с подобным. Если я говорю: вот пошел ворюга — значит, я сам стырил если не тысячу долларов, то гвоздь. Не осуждайте людей, взгляните на себя.

Спаси себя — и хватит с тебя. Верни Бога в себя, обрати свой взор, свои глаза не вовне, а вовнутрь. Полюби себя, а потом самолюбие преврати в любовь к ближнему — вот норма. Мы все извращенцы. Вместо того чтобы быть щедрыми — жадничаем. Живем наоборот, на голове ходим. На ноги встать — это отдать. Но если ты отдал десять тысяч долларов, а потом пожалел, подумал, что нужно было отдать пять, — твоего доброго дела, считай, и нет.

«Счастье» — от слова «сейчас»

«Счастье» — от слова «сейчас». Сейчас хорошо, сейчас хочу и получаю. Все хотят счастья, любви, здоровья. Богатства хотят. Не понимая, что это такое. Я знаю множество богатых людей — и все они несчастны, как один.

Цветы не ставят в грязную посуду — сначала моют вазочку. Так и мы: нам помыть себя изнутри, очистить мысли — и тут же Дух Святой приходит, и хорошо становится даже без денег. Идешь ты с полным кошельком, и тут в подъезде по чану стукнули, все отняли — и денег нет. А Святой Дух в твоей душе никто не отнимет.

Как-то говорю местному батюшке отцу Владимиру, что тело, шкурка, все равно сдохнет… Он говорит: «Петя, лошадку надо беречь». Прав он, ведь тело везет нашу душу. И я берегу лошадку всячески. В прорубь прыгаю каждое утро, окунаюсь. За едой слежу. Ем не вкусненькое, а качественное, хорошее, простое, чистое, что произрастает на земле…

Раньше я вкусности разные любил, теперь для меня нет ничего лучше хлеба и воды. У этих продуктов самый чистый вкус. В любом возрасте лучший повар — голод. Если не поешь два дня, то манная каша позавчерашняя покажется вкуснее всякой дичи и рябчиков.

Мы едим как и все, живем как все: ашаны-машаны, икеи… Но стараемся как можно больше продуктов выращивать на огороде: огурцы, помидоры, капусту, свеклу. Им жена занимается.

Сколько у меня кошек — не считал

Убийство — вообще отдельная тема. Мы с женой — семья убийц. Запутались, многих детей своих убили. Если бы не делали аборты, у нас детей было бы столько, сколько у Вани Охлобыстина. Разве мы можем быть счастливы? Нам с ней теперь надо каяться, прощения просить и стараться жить получше.

Женщина заряжена на рождение 7-8 детей. Если бы так было, все вопросы, зачем жить, и тем более про колечки всякие и внешний вид, — ушли. Тело станет сморщенным, жухлым — и ляжем в гроб. А после женщины останутся дети. Женщина спасется чадородием.

Хочу скорее забыть…

— Стать к концу жизни нормальным человеком — вот задача.

Каждую ночь нужно задавать себе простенький вопросик: я прожил сегодняшний день — кому-нибудь от этого было хорошо? Вот я, знаменитый крутой артист, рок-н-ролльщик, — могу с вами разговаривать так, что вы по струнке будете ходить. Но разве мне от этого лучше будет? Или вам? Одно из имен дьявола — «разделяющий». Внутренний дьявол внушает: ты прав, старик, давай всех построй! Я стараюсь таким не быть. Продвигаюсь в своей душевной работе каждый день. Комариными шажочками.

Не хочу ничем гордиться: ни своей ролью в фильме «Остров», ни стихами своими, ни песнями, — хочу с краю глядеть на все это. Мне чудо — каждый день, у меня каждый день небо разное. А один день не похож на другой. Счастье, что стал это замечать. Я очень много пропустил, мне очень жаль. Об этом я плачу, внутренне, конечно. Могло быть все чище и лучше. Один человек сказал: ты такие песни написал, потому что водку пил. Но я их написал не благодаря водке, а вопреки. С высоты своих 60 лет я говорю: нельзя терять в этой жизни ни минуты, времени мало, жизнь коротка, и в ней может быть прекрасен каждый момент. Важно утром встать и убрать вокруг. Если я проснулся в дурном настроении, не портвейн пью, а говорю: «Господи, что-то мне плохо. Я надеюсь на тебя, ничего у меня не получается». Вот это движение самое важное. Если кто-то меня услышит и начнет стараться так делать — из молоденьких, юных, красивых, пока игла еще не торчит в вене, — это победа.

Вы хотите, чтобы я начал сейчас вспоминать. А я хочу скорее забыть. Хочу жить внутренней жизнью, духом, понимаете? Я очень много для этого делаю, стараюсь по мере своих слабых сил, все устремляю туда. Мир видимый — это то, что может быть завтра разрушено. Вот вчера ветер поднялся ужасный, я думал, крышу сорвет — и вся моя музыка, все мои записи — все пропадет. 4 июля на Казанскую был ливень, утром я встал, смотрю — Господь обрушил пол-оврага, смыл уютный уголочек на моем участке, который я очень любил. Я-то думал, это все мое. А он напомнил: «Я хозяин, пацан, не надо грязи!» Вот так происходит. А вы хотите, чтобы я припудрился сейчас… Не вам — этой жизни я показываю фигу. Я перестал ценить эту жизнь, хотя и прилип к ней полностью.

Источник

В вечность мы возьмем то, что потрогать нельзя, — то, что уступили, простили, отдали.

16.07.2021 21:54:11

Пётр Мамонов

mamonov

— Тропа у людей одна: мы все уйдем из жизни. Вчера я, двадцатилетний, бегал по улице Горького — и вот уже завтра умирать. Без аллегорий. Страшно ли мне? Страшно. Дело ведь небывалое. Но интересно очень! Там же Господь, Вечность. Не готов.

Пушкин нам ответил: «Я с отвращением листаю жизнь свою, но строк позорных не смываю». Мой ответ такой же, как у него. Сидим мы как-то с Ванечкой Охлобыстиным на съемках фильма «Царь», гримируемся и разговариваем о том, кто что читал и слышал о вечной жизни. Гример говорит: «Ой, какие вы смешные!» Я ему: «А когда предстанем перед Творцом, вообще обхохочешься». Ведь с нашими совестями такими-сякими, с нашей жизнью такой-сякой надо будет глядеть в глаза Богу, который за нас отдал жизнь свою на кресте.

Не надо обольщаться, что после смерти от нас один прах останется. Все крупные ученые — верующие. Все мои знакомые врачи, которые имеют дело с жизнью и смертью, — веруют.

О клинической смерти оставлены тысячи свидетельств, доказывающих, что конца нет. Эйнштейн в существовании Бога не сомневался, и Пушкин, и Ломоносов, и Менделеев. А какая-нибудь Леночка семнадцати лет заявляет: «Что-то я сомневаюсь, что ваш Бог есть. » А ты почитай сначала, изучи вопрос, тогда и скажешь. Это как в метро вошел, увидел схему — кольцо какое- то, разноцветные точки. Махнул рукой: «А, фигня, поеду сам». Так и будешь по Кольцевой всю жизнь ездить. Богу не важны наши поступки, ему нужен мотив: зачем мы это делаем, зачем мы живем.

Смерть грешника люта. В том ужасном состоянии, в каком погибнешь, и застынешь, дружок, в вечности таким и будешь. Там изменения нет, потому что нет воли, нет тела. Тело и есть наша воля к изменению.

На съемках «Острова» я должен был ложиться в гроб. Три раза из него выскакивал — не выдерживал. Строгая вещь — гроб: лежишь, стеночки узенькие — и ничего больше нет. Даже Евангелия, чтобы почитать. Что собрал в душе, с тем и лежишь. В вечность мы возьмем то, что потрогать нельзя, — то, что уступили, простили, отдали. Блаженнее же отдавать чем брать.

Протоиерей Фёдор Бородин:

— Новопреставленный Петр был обычным артистом, а стал самым настоящим миссионером, послужившим Христу всей душой и всем своим талантом.

Вот у кого всем нам и всем нашим отделам надо учиться проповеди.
Царствие Небесное тебе, дорогой труженник Христов!

Борис Межуев:

— О Петре Мамонове. Не в виде некролога. Он был великий актер, но мне трудно сказать, какой он был музыкант. Никогда не понимал творчества «Звуков Му», но в этом, наверное, виноват только я, моя эстетическая глухота. Но вот что меня удивляло всегда, это какая-то избирательность нашей борьбы с русофобией. Там где она реально имеется, причем в грубой форме, на это никто никогда не обращает внимание.

Например, я не вижу никакой русофобии в книге Андрея Синявского «Прогулки с Пушкиным», и она вызвала истерические нападки. А вот когда вдова Андрея Синявского Мария Розанова назвала крымчан «б****», привыкшими обслуживать туристов за деньги, это вызвало почему-то у записных патриотов добродушную иронию. Истерические припадки вызвала и вызывает фраза Мамардашвили о русских с их плохими квартирами и плохой аппаратурой. Ну понятно, философ действительно не любил русских. Но я никогда не видел аналогичного возмущения фильмом «Такси-блюз» с Мамоновым в главной роли. Ну вот уж если есть в явной форме антирусский фильм, то это именно он. Можно было бы назвать его «Русские свиньи» и в общем это бы точно отражало его содержание.

Покойный сыграл в нем главную роль, сыграл гениально, изобразив подчеркнуто нерусского гения, вырывающегося из гнусной русской среды и добивающегося западного признания. Никогда не слышал ни одного голоса возмущения против этого фильма. Уверен и сейчас мне скажут, что я его неправильно понял, и он совсем о другом.

Дмитрий Ольшанский:

— Я всегда любил Мамонова.

Источник

Поделиться с друзьями
admin
Биографии известных людей
Adblock
detector