я трагедию жизни претворю в грезофарс

Олег Кустов. Паладины. Экзистенциальные эссе серебряного века русской поэзии

Содержание

«Я трагедию жизни претворю в грёзофарс. »

Выискивать в поэзии пошлость – занятие самоуничижительное и, по большей степени, не достойное. Игорь Северянин, «поэт Божией милостью», не искал мест небанальных и утончённых – не банален и изысканно утончён был он сам. В его взгляде на вещи не вечное вещное представление о свете, но сам свет, который, единственный, свидетельствует нам о существовании вещей. Хочется подойти и дотронуться до этого, казалось бы, неосязаемого бытия, но не стоит спешить – едва дотронувшись, мы ощутим грубую реальность бесформенного. Увы, вещь оказывается совсем не той, какой мы её представляли себе и восторженно воспевали в стихах. Трагедия нашей жизни: как подойти самому и подвести остальных к таким «вещам» и посвящениям, как добро, красота и любовь. Они всегда вне нашей досягаемости. Возможно ли к ним прикоснуться рукой и ощутить нежданно явленную сущность?

«Крестьянин пашет, каменщик строит, священник молится, и судит судья. Что же делает поэт? Почему легко запоминаемыми стихами не изложит он условий произрастания различных злаков, почему отказывается сочинить новую «Дубинушку» или обсахаривать горькое лекарство религиозных тезисов? Почему только в минуты малодушия соглашается признать, что чувства добрые он лирой пробуждал? Разве нет места у поэта, всё равно, в обществе ли буржуазном, социал-демократическом или общине религиозной? Пусть замолчит Иоанн Дамаскин!» (Гумилёв).

Многие поколения мыслителей и поэтов пытаются прикоснуться к тому, чему посвятили жизнь, – свету доброму и бесконечному, миру старому и смешному. Так рождается искусство и литература. Можно бесконечно рассуждать о первичных и вторичных качествах, верить или не верить своим ушам и глазам, вспоминать и вновь забывать какие-то важные, как когда-то казалось, истины, но вещь, присутствуя здесь, рядом с нами, остаётся такой же бесконечно далёкой и недостижимой, как синева небес и отражение звёзд в ночном заливе. И совсем не важно, что синева небес – это цвет земного, тёмного в своей глубине, океана, а слабые маячки звёзд на воде – вряд ли тот самый свет, что пробивается к нам сквозь тысячи и миллионы парсеков. Можно только преклонить колени перед этой сказочной освещенностью вещного мира, соразмерностью нашего восприятия космическому миропорядку. Есть что-то непредсказуемое и не до конца понимаемое нами в каждом со-бытии, в постижении и озарении времени и пространства.

Мы обращаемся к тому, что вчера считалось понятным. Мы объявляем приговоры и полагаем правильным свой выбор – человек судит о вещах и вместе с тем о себе самом. Взгляд же поэта, в известной степени, лишён налёта того, что можно было бы назвать суждением-осуждением о вещах. И не столько потому, что взор его чист и не замутнён временем и обычаями, сколько потому, что поэт, как мастер, очищает его от мутности и царапин кантианских линз. Паладин зрит умом; это та самое великое искусство умозрения, когда вне всякой привязки к физике и астрономии, древние философы утверждали, что космос имеет круглую форму.

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо, остро!
Весь я в чём-то норвежском! Весь я в чём-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!
Ветропросвист экспрессов! Крылолёт буеров!
Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!
Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском
Я трагедию жизни претворю в грёзофарс.
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Из Москвы – в Нагасаки! Из Нью-Йорка – на Марс!

Происходит чудо. Будущие века звучат в этом «стрёкоте аэропланов» и «ветропросвисте экспрессов». Крылолёт буеров. Несомненна трагедия жизни. От неё не спасёт преодоление расстояний – «из Москвы в Нагасаки, из Нью-Йорка – на Марс». И сколь бы ни были велики наши скорости и возможности – «весь я в чём-то норвежском, весь я в чём-то испанском», двусмысленность – самая опасная и злая шутка, какую выкидывает над человеком время.

«Его головокружительный успех настолько запал в память, – мифологизирует незадачливый читатель, – что и сейчас, десятилетия спустя, люди, даже не знающие стихов Игоря Северянина, знают нарицательное слово «северянинщина» – знак дешёвого успеха, гимназического обожания кумира, самодовольства. Слово вошло в язык» (А. Урбан).

Как скоро вошло, так скоро, стоить думать, и вышло. Мёртвые слова имеют действительно дурной запах. Поэт рождает язык: его слова капризны, как ребёнок, и отчаянны, как герой. «Человеческая личность способна на бесконечное дробление, – Николай Гумилёв описывает различные ситуации общения. – Наши слова являются выраженьем лишь части нас, одного из наших ликов». Северянин бросает вызов условностям, но не отвергает ничего, что может нести свет, – даже площадь, на которой продажны и души.

Моя двусмысленная слава
Двусмысленна не потому,
Что я превознесён неправо, –
Не по таланту своему, –

А потому, что явный вызов
Условностям – в моих стихах
И ряд изысканных сюрпризов
В капризничающих словах.

Во мне выискивали пошлость,
Из виду упустив одно:
Ведь кто живописует площадь,
Тот пишет кистью площадной.

Бранили за смешенье стилей,
Хотя в смешенье-то и стиль!
Чем, чем меня не угостили!
Каких мне не дали «pastilles»!

Неразрешимые дилеммы
Я разрешал, презрев молву.
Мои двусмысленные темы –
Двусмысленны по существу.

Пускай критический каноник
Меня не тянет в свой закон, —
Ведь я лирический ироник:
Ирония – вот мой канон.

Поэт, видящий суть вещей, пожалуй, может только онеметь от восторга или иронизировать о тех вещах, о которых говорят остальные. Как выразить эту суть, передать это светозарное мироощущение? Слова стары, как мир, и как мир, они мертвы от привычности своей, от затёртости повседневного употребления. Так устроен язык и другого языка у нас нет. Как и куда идти дальше? Как выразить свою мысль? Один путь: оживить слово, и тогда поэт с тем же успехом, что и пророк, может приказать горе тронуться с места, и она тронется. Апостолы его веры – свидетели творческого действия мысли, которая совершается сама по себе, непосредственно в их присутствии. Другой: сыграть ноктюрн, создать новые и в незапятнанности своей живые интонации, в которых всё душа. Пусть мысль переживёт своё воплощение – стихи всегда рискуют умереть, ещё не родившись.

Месяц гладит камыши
Сквозь сирени шалаши.
Всё – душа, и ни души.

Всё – мечта, всё – божество,
Вечной тайны волшебство,
Вечной жизни торжество.

Лес – как сказочный камыш,
А камыш – как лес-малыш.
Тишь – как жизнь, и жизнь – как тишь.

Колыхается туман –
Как мечты моей обман,
Как минувшего роман.

Как душиста, хороша
Белых яблонь пороша.
Ни души, и всё – душа!

Николай Степанович Гумилёв был необыкновенно строг в требовании чистоты русского языка. «Однажды я, придя из театра и восхищаясь пьесой, сказала: «Это было страшно интересно!» Коля немедленно напал на меня и долго пояснял, что так сказать нельзя, что слово «страшно» тут несовершенно неуместно», – доставалось невестке. «Гения тьмы» со всеми его «ветропросвистами» и «крылолётами» строгий критик разоблачал:

«Игорю Северянину довелось уже вынести немало нападок за то, что если и наиболее разительно, то всё же наименее важно в его стихах: за язык, за расширение обычного словаря. То, что считается заслугой поэтов признанных, всегда вменяется в вину начинающим. Таковы традиции критики. Правда, в языке И. Северянина много новых слов, но приёмы словообразования у него не новы. Такие слова, как «офиалчен», «окалошить», «онездешниться», суть обычные глагольные формы, образованные от существительных и прилагательных. Их сколько угодно в обыденной речи. Если говорят «осенять» – то почему не говорить «окалошить»? Если «обессилеть» – то отчего не «онездешниться»? Жуковский в «Войне мышей и лягушек» сказал: «и надолго наш край был обезмышен». Слово «ручьиться» заимствовано Северяниным у Державина. Совершенно «футуристический» глагол «перекочкать» употреблён Языковым в послании к Гоголю.

Так же не ново соединение прилагательного с существительным в одно слово. И. Северянин говорит: «алогубы», «златополдень». Но такие слова, как «босоножка» и «Малороссия», произносим мы каждый день. Несколько более резким кажется соединение в одно слово сказуемого с дополнением: например, «сенокосить». Но возмущаться им могут лишь те, кто дал зарок никогда не говорить: «рукопожатие», «естествоиспытание».

Спорить о праве поэта на такие вольности не приходится. Важно лишь то, чтобы они были удачны. Игорь Северянин умеет благодаря им достигать значительной выразительности. «Трижды овесеенный ребёнок», «звонко, душа, освирелься», «цилиндры солнцевеют» – всё это хорошо найдено.

Неологизмы И. Северянина позволяют ему с замечательной остротой выразить главное содержание его поэзии: чувство современности. Помимо того, что они часто передают понятия совершенно новые по существу, – сам этот поток непривычных слов и оборотов создаёт для читателя неожиданную иллюзию: ему кажется, что акт поэтического творчества совершается непосредственно в его присутствии. Но здесь же таится опасность: стихи Северянина рискуют устареть слишком быстро – в тот день, когда его неологизмы перестанут быть таковыми».

Весна моя! Ты с каждою весной
Всё дальше от меня – мне всё больнее.
И в ужасе молю я, цепенея:
Весна моя! Побудь ещё со мной!

Побудь ещё со мной, моя Весна,
Каких-нибудь два-три весенних года:
Я жизнь люблю! Мне дорога природа!
Весна моя! Душа моя юна!

Но чувствуя, что ты здесь ни при чём,
Что старости остановить не в силах
Ни я, ни ты, – последних лилий милых,
Весна моя, певец согрет лучом.

Взволнованный, я их беру в венок –
Твои стихи, стихи моего детства
И юности, исполненные девства, –
Из-под твоих, Весна, невинных ног.

Венок цветов – стихов наивный том –
Дарю тому безвестному, кто любит
Меня всего, кто злобой не огрубит
Их нежности и примет их в свой дом.

Надменно презираемая мной,
Пусть Критика пройдёт в молчанье мимо,
Не осквернив насмешкой – серафима,
Зовущегося на земле Весной.

Эго, Трансцендентальное Эго пело устами серафима, зовущегося на земле Весной. Северянин не принадлежал к числу тех, кто мог разувериться и впасть в уныние. Даже в самой жуткой тоске по Родине, когда он многие годы не мог вернуться в Россию, он ощущал бессмертие творческого начала, своего эго, не подгоняемого под рамки картезианского «я мыслю». Эго объединяло его с той страной, которой нет, с тем языком, мажорным новатором которого он был и который, казалось, вместе со всеми его «ять», «златополднями» и «алогубами», уходил в небытие. Но именно Россия, та Россия, в которой светозарно и ореолочно пело Великое Я, Абсолютное Эго, та Россия, рыцарем, Суворовым которой он был с самого своего рождения со всеми своими новомодными ананасами и мимозами, была для него реальней, чем все прелести расцветшего на её месте советского новояза.

Меня положат в гроб фарфоровый,
На ткань снежинок яблоновых,
И похоронят (. как Суворова. )
Меня, новейшего из новых.

Не повезут поэта лошади –
Век даст мотор для катафалка.
На гроб букеты вы положите:
Мимоза, лилия, фиалка.

Под искры музыки оркестровой,
Под вздох изнеженной малины –
Она, кого я так приветствовал,
Протрелит полонез Филины.

Всё будет весело и солнечно,
Осветит лица милосердье.
И светозарно, ореолочно
Согреет всех моё бессмертье!

Мысль расширяет границы бытия и множит действием формы.

«Я, носитель мысли великой, – открывал Гумилёв, – не могу, не могу умереть». Солнце поэзии неустанно восходит над Россией, и летят, летят журавли. Поэзия в стихах и слове, в мысли, живущей в стихах и слове. И поэт, мастер слова, на самом деле, использует его в качестве материала, использует только ради того великого, что оно таит в себе – вечную жизнь. Он чувствует мысль, он схватывает сам смысл – он умозрит. Он смотрит не на вещь и не в глаза вещи – на него обращён взор самого бессмертия, могучего Трансцендентального Эго, того самого Не-Я, перед властью которого «так бледна вещей в искусстве прикровенность» (Анненский).

«Поэту» объяснял Иннокентий Фёдорович, как и что умозрить, какие глаза смотрят на нас очертанием вещей:

В раздельной чёткости лучей
И в чадной слитности видений
Всегда над нами – власть вещей
С её триадой измерений.

И грани ль ширишь бытия
Иль формы вымыслом ты множишь,
Но в самом Я от глаз Не Я
Ты никуда уйти не можешь.

Увы, для многих поколений северянинский стих остался «как ребус непонятен». «Мы так неуместны, мы так невпопадны среди озверелых людей», – горько заметил Игорь Васильевич Лотарев. О каком понимании может идти речь, когда роль поэта низвели к позёрству и фарсу, когда поэта поместили в социальную ячейку и по ячейкам разложили память его и память о нём. Однако, оказывается, бессмертие не укладывается ни в одну из ячеек социальной структуры. Трансцендентальное остаётся трансцендентальным – по ту сторону от общественного устройства, «раздельности лучей» и «слитности видений». И только Бессмертное Эго, говорящее языком диалога культур, согревает души и освещает лица людей: «Этот диалог всегда останется рискованным, но никогда не станет безнадёжным» (С. С. Аверинцев).

Отныне плащ мой фиолетов,
Берета бархат в серебре:
Я избран королём поэтов
На зависть нудной мошкаре.

Меня не любят корифеи –
Им неудобен мой талант:
Им изменили лесофеи
И больше не плетут гирлянд.

Лишь мне восторг и поклоненье
И славы пряный фимиам,
Моим – любовь и песнопенья! –
Недосягаемым стихам.

Я так велик и так уверен
В себе, настолько убеждён,
Что всех прощу и каждой вере
Отдам почтительный поклон.

В душе – порывистых приветов
Неисчислимое число.
Я избран королём поэтов –
Да будет подданным светло!

Понять извне ничего нельзя. Будет ли подданным светло? Только в беседе с пространством и временем «их» история становится «нашей»; «наш» язык озвучен «их» именем. Хорошее соответствие между миром вещей и мыслящим «я» человека – то самое сущее, что гарантирует понимание всех эпох и народов: беспредельное необманное трансцендентальное «я». Иоанн Дамаскин, сухой богослов, опьянённый свободой поэтических песнопений, схоласт и теософ недосягаемых стихов века восьмого, вступает в диалог с поэтами века двадцатого:

«. Какое имя наилучше подходит к богу? Имя «Сущий», коим бог сам обозначил себя, когда, собеседуя с Моисеем, Он сказал: «Молви сынам Израилевым: Сущий послал меня». Ибо, как некое неизмеримое и беспредельное море сущности, Он содержит в себе всю целокупность бытийственности».

«Люби раздельность и лучи
В рожденном ими аромате.
Ты чаши яркие точи
Для целокупных восприятий»
(И. Ф. Анненский)

Завещание Анненского, к сожалению, до сих пор неизвестное слово. Мы научились видеть мир и ощущать себя наглым и эгоистичным мыслящим «я». Мы измельчаем «чаши яркие», как только такие вытачивает поэт. И «целокупные восприятия» остаются для нас не более, чем картинками сновидений. Психоаналитики напоминают нам о том звере по имени «оно», что бунтует внутри человека, вытесненный на задворки сознания:

«Я олицетворяет то, что можно назвать разумом и рассудительностью, в противоположность к Оно, содержащему страсти. По отношению к Оно Я подобно всаднику, который должен обуздать превосходящую силу лошади, с той только разницей, что всадник пытается совершить это собственными силами, Я же силами заимствованными» (З. Фрейд).

Падший ангел и ангел-хранитель бьются в душе человека. Не античная, но подлинная трагедия нашей жизни: кентавры, мы ищем свои толкования и боимся признаться себе, от кого берём силы, в каких живём странах и какую исповедуем веру.

Поэза вне абонемента

Я сам себе боюсь признаться,
Что я живу в такой стране,
Где четверть века центрит Надсон,
А я и Мирра – в стороне;

Где вкус так жалок и измельчен,
Что даже – это ль не пример? –
Не знают, как двусложьем: Мельшин –
Скомпрометирован Бодлер;

Я – волк, а критика – облава!
Но я крылат! И за Атлант –
Настанет день – польётся лава –
Моя двусмысленная слава
И недвусмысленный талант!

Источник

Ананасы в шампанском!

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

Жюльен Клер. Песня из нового альбома “O; s’en vont les avions” (Куда улетают самолеты)
http://www.dailymotion.com/video/kF0xq7GX4yjw9eLhX2

Elle se penche, elle se balance
Vous voyez bien que rien ne manque
Ni les silences, ni les serments
Ni les rubans fid;les et bleus
Ni les querelles des amoureux

Quand vient le soir
N’allez pas croire
Qu’on fera l’amour dans le noir
Et dans la chambre elle rit, elle ment
Et moi je meurs d’amour pour elle

Les autres fois je pense ; elle
Comme au Bon Dieu sans trop y croire
Le fol espoir de l’amour fou
Elle danse, elle chante
Et quand elle sort
J’attends j’attends, je prie surement

Elle se penche, elle se balance
Vous voyez bien que rien ne manque
Elle change sa robe et l’eau des fleurs
Et moi je meurs d’amour pour elle

Les autres fois je pense ; elle
Comme au Bon Dieu sans trop y croire

Les autres fois je pense ; elle
Comme au Bon Dieu sans trop y croire
Le fol espoir de l’amour fou
Elle danse, elle rit
Et quand elle sort
J’attends j’attends, je prie surement

Черные туфли и шерстяная юбка
Знаешь, я больше не сплю, я наблюдаю
За ее сном
И все, что ее ранит, меня убивает

Знаешь, я больше не живу, я горю
И все, что ее ранит, меня убивает
Она ревнива и красива
Знаешь, я наблюдаю за ее сном

Она склоняется, она покачивается
Вы же видите, всего хватает:
И молчание, и клятвы,
И ленты верные и синие,
И ссоры влюбленных

Черные туфли и шерстяная юбка
Знаешь, я больше не сплю, я наблюдаю
За ее сном
И все, что ее ранит, меня убивает

Когда наступет вечер
Не думайте, что
Мы займемся любовью в темноте
В спальне она смеется, она лжет
А я умираю от любви к ней

Бывают моменты, когда я думаю о ней
Как о Боге, не слишком веруя
Безумная надежда безумной любви
Она танцует, она поет
А когда она уходит
Я жду, я жду и лишь молюсь

Черные туфли и шерстяная юбка
Знаешь, я больше не сплю, я наблюдаю
За ее сном
И все, что ее ранит, меня убивает

Она склоняется, она покачивается
Вы же видите, всего хватает
Она меняет платья и воду у цветов
А я умираю от любви к ней

Бывают моменты, когда я думаю о ней
Как о Боге, не слишком веруя

Бывают моменты, когда я думаю о ней
Как о Боге, не слишком веруя
Безумная надежда безумной любви
Она танцует, она смеется
А когда она уходит
Я жду, я жду и лишь молюсь

Черные туфли и шерстяная юбка
Знаешь, я больше не сплю, я наблюдаю
За ее сном
И все, что ее ранит, меня убивает
——

Дэ сулье нуар (ю)н жюп а(н) лен
Жё н(ё) дор плю тю сэ жё вэй
Сюр со(н) сомэй
Э ту с(ё) ки ля блес м(ё) тю

Жё н(ё) ви плю тю сэ жё брюль
Э ту с(ё) ки ля блес м(ё) тю
Жалюз э бэль
Тю сэ жё вэй сюр со(н) сомэй

Эль с(ё) па(н)ш эль с(ё) баля(н)с
Ву вуайе бье(н) к(ё) рье(н) н(ё) ма(н)к
Ни ле силя(н)с ни ле сэрма(н)
Ни ле рюба(н) фидэль э блё
Ни дэ кэрэль дэ замур(ё)

Дэ сулье нуар (ю)н жюп а(н) лен
Жё н(ё) дор плю тю сэ жё вэй
Сюр со(н) сомэй
Э ту с(ё) ки ля блес м(ё) тю

Ка(н) вье(н) лё суар
Нале па круар
Ко(н) ф(э)ра лямур да(н) лё нуар
Э да(н) ля шамбр эль ри эль ма(н)
Э муа жё м(ё)р дамур пур эль

Лэ зотр(э) фуа жё па(н)с а эль
Ком о бо(н) дьё са(н) тро пи круар
Лё фоль эспуар д(ё) лямур фу
Эль да(н)с эль ша(н)т
Э ка(н) тэль сор
Жата(н) жата(н) жё при сюрма(н)

Дэ сулье нуар (ю)н жюп а(н) лен
Жё н(ё) дор плю тю сэ жё вэй
Сюр со(н) сомэй
Э ту с(ё) ки ля блес м(ё) тю

Эль с(ё) па(н)ш эль с(ё) баля(н)с
Ву вуайе бье(н) к(ё) рье(н) н(ё) ма(н)к
Эль ша(н)ж са роб э лё дэ флёр
Э муа жё м(ё)р дамур пур эль

Лэ зотр(э) фуа жё па(н)с а эль
Ком о бо(н) дьё са(н) тро пи круар

Лэ зотр(э) фуа жё па(н)с а эль
Ком о бо(н) дьё са(н) тро пи круар
Лё фоль эспуар д(ё) лямур фу
Эль да(н)с эль ри
Э ка(н) тэль сор
Жата(н) жата(н) жё при сюрма(н)

Дэ сулье нуар (ю)н жюп а(н) лен
Жё н(ё) дор плю тю сэ жё вэй
Сюр со(н) сомэй
Э ту с(ё) ки ля блес м(ё) тю

Другие статьи в литературном дневнике:

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+

Источник

LiveInternetLiveInternet

Цитатник

Как отключить всплывающую рекламу в Chrome раз и навсегда. Большинство пользователей жутко р.

МАССОВЫЕ АРЕСТЫ В США НАЧИНАЮТСЯ, ЭЛИТА ГОТОВИТСЯ К АРМАГЕДДОНУ В недавнем видео альт.

Музыка

Резюме

Ссылки

Приложения

Фотоальбом

Стена

Рубрики

Поиск по дневнику

Подписка по e-mail

Интересы

Друзья

Постоянные читатели

Сообщества

Статистика

3241

Игорь Северянин (настоящее имя и фамилия Лотарев Игорь Васильевич; 1887-1941) родился в Петербурге в семье офицера, и по материнской линии был потомком Карамзина и дальним родственником Фета. Окончил реальное училище в г. Череповце, стихи сочинял с детства, первое стихотворение о русско-японской войне появилось в печати в 1905 в журнале «для солдат и нижних чинов» «Досуг и дело».

Юношеские опыты не привлекали внимания читателей и критики, и поэту пришлось издать более тридцати разных книжечек-брошюр за свой счет, рассылая их на отзыв в редакции журналов и именитым людям («Зарницы мысли», 1908; «Интуитивные краски», 1908; «Колье принцессы»; 1910; «Электрические стихи», 1910, и др.).

73898921 severyanin

Слава Северянина началась в сентябре 1909 года. Один журналист прочел Льву Толстому эротический триолет 22-летнего поэта: «Вонзите штопор в упругость пробки, и взоры женщин не будут робки!» Ярость графа была безгранична, о чем не замедлили сообщить газеты.

Не прошло и полугода после стиха, взволновавшего Льва Толстого и возбудившего всю страну, как появился новый шедевр.

Было все очень просто, было все очень мило:
Королева просила перерезать гранат,
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,
До восхода рабыней проспала госпожа.
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа.
Февраль 1910

Попробуйте забыть эти строки — не получится. Я уверен, Северянин хотел бы, чтобы все его «поэзы» были такими. Не получалось. Да и не надо. Шедевры во множественном числе уже не шедевры. Понимая это, поэт часто занимался самопародией:

В будуаре тоскующей нарумяненной Нелли,

Где под пудрой молитвенник, а на ней Поль де Кок,

Где брюссельское кружево. на платке из фланели!

На кушетке зарезался молодой педагог.

Вы смеетесь? Но Северянин и сам смеялся. Граница между Гликбергом (Сашей Черным) и Лотаревым (Игорем Северяниным) весьма обманчива и зыбка. Последнего даже называли демоном и мизантропом, что уж совсем ни в какие ворота. Поль де Кок с молитвенником — это путь к Пастернаку, рифмующему расписание Камышинской ветки со Священным Писанием. Что поделаешь, поэзия, как было давно замечено Буало и по-русски озвучено Ломоносовым, есть сопряжение идей далековатых.

Северянин сопрягает галантную Францию с новой — как оказалось, эфемерной — Россией. Такие миражи свободы и счастья, как правило, появлялись в начале столетий и заканчивались Смутным временем. Двадцатый век вплывал как «Титаник» и вскоре разбился об айсберг диктатуры пролетариата. Скоро вся эта изысканность погибнет в огне войн и революций. Красота не спасает мир. Но как только мир спасается, он тотчас вспоминает о красоте. «Я трагедию жизни превращу в грезофарс», — пообещал Северянин своим читателям. Это обещание он выполнил.

Ах, в каждой «фее» искал я фею
Когда-то раньше. Теперь не то.
Но отчего же я огневею,
Когда мелькает вблизи манто?

И что тут прелесть? И что тут мерзость?
Бесстыж и скорбен ночной пуант.
Кому бы бросить наглее дерзость?
Кому бы нежно поправить бант?
Май 1911

Медиумический гипноз Северянина продолжался лишь с 1909-го до начала 1918-го. Хотя поэт дожил в эмиграции до 1941 года. Но его поэтический Серебряный век умещается в эти 9 лет. Пик славы — 27 февраля 1918 года. На выборах короля поэтов в Москве, в Политехническом, первое место получил Северянин. Вторым был Маяковский. Многие считают этот эпизод недоразумением и парадоксом. Как при живом Блоке выбрать королем Северянина? Но сердцу не прикажешь. Истерзанная большевиками поэтическая Москва присягнула не революционным глашатаям, а ему, «нежному» и «изысканному» паяцу.

Он придумал множество новых слов. Не привилось ни одно. Разве что это таинственное, манящее «грезофарс». И все же никто лучше него не почувствовал новый стремительный ритм.

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

Маяковский явно соревнуется с ним, когда пишет: «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй». Почему-то ананасы в шампанском всех раздражали и вскоре исчезли вместе с буржуями. Но это в жизни. В поэзии по-прежнему свежо и остро пахнут морем давно съеденные ахматовские устрицы, а рядом с ними — северянинские ананасы в шампанском. Из Москвы в Нагасаки давно уже летаем. Из Нью-Йорка на Марс вот-вот полетим.

Он первый сказал о себе: «Я повсеградно оэкранен! Я повсесердно утвержден!» И это была чистейшая правда. Северянин — как ранний кинематограф с графами и графинями в будуарах. Он певец «Титаника», еще не наткнувшегося на айсберг. Вначале, как и многие, не поняв ужаса столкновения, он написал смешные стихи: «И я, ваш нежный, ваш единственный, я поведу вас на Берлин». Берлин брали тридцать с лишним лет спустя уже без Северянина.

Кокетливый и нежный эгофутурист, певец куртизанок (сегодня мы бы сказали «путан»), он остался — как здания в стиле ар-нуво, чудом до сих пор сохранившиеся в Москве. Готические башни, рыцарь с мечом, изысканные витражи, зеркальные лифты. Его поэзия очень похожа на галантную эротическую живопись Сомова и Бенуа, но с явными атрибутами нового века. Пажи и маркизы, королевы и короли вскоре исчезнут в вихрях и водоворотах. Останутся стихи Северянина, как обломки Атлантиды.

Россия не ошиблась, выбрав его королем поэтов. Маяковский — трибун, Блок — пророк, а Северянин — просто король. Читая его стихи, люди, пусть ненадолго, всего-то лет на девять, почувствовали себя не подданными, а королями.

Автор: Константин Кедров-Челищев

Поэт умер 20 декабря 1941 г. в оккупированном немцами Таллинне и был похоронен там на Александро-Невском кладбище. Ему шел только 55-й год.

image

Мне плакать хочется о том, чего не будет,
Но что, казалось бы, свободно быть могло.
Мне плакать хочется о невозможном чуде,
В твои, Несбывная, глаза смотря светло.

Мне плакать хочется о празднике вселенском,
Где справедливость облачается в виссон.
Мне плакать хочется о чем-то деревенском,
Таком болезненном, как белый майский сон.

Мне плакать хочется о чем-то многом, многом
Неудержимо, безнадежно, горячо
О нелюбимом, о бесправном, о безногом,
Но большей частью — ни о ком и ни о чем.

Источник

Поделиться с друзьями
admin
Биографии известных людей
Adblock
detector